anita

чуть переделала и дописала давний черновик.

со стороны посмотришь - кажется, жизнь бьет ключом: квартиры, поездки, разговоры о высоком и ни о чем, по вторникам подработка водителем, по пятницам - палачом, и каждый возможный промах заведомо исключен. ты, конечно, умен, нахален, красив; куда ни захочешь - проникаешь без виз и ксив, приходишь когда удобно и привык исчезать, не спросив; не ищешь ни цель, ни мотив.

такой ты - временами то кок, то ковбой. был бы ты, милый, попроще - давно бы остался со мной. был бы ты похрабрее - зарядил бы патрон и в бой; даром, что холостой. но у тебя, моя детка, не наступит полный вперед, ты не из тех, кто искренне бережет; ты король с королевством, но голоден твой народ, и любой проиграет войну, если в отряд с тобой попадет.

а меня-то на пять лет назад: уладила б все дела. плюнула бы на всех и все-таки родила... девочку, и чтобы волосы - как смола. я бы ее лелеяла и берегла. мной потеряно много и совершенно зря; не сходила в поход, не съездила на моря. избавиться лень - воспоминания, как якоря. тебе лишь благодаря.

нас тысячи - опоздавших на свой паром, толпящихся и бегущих со всех сторон; тех, кто когда-либо был влюблен, потерявших покой и сон. нам скорее под сорок, чем под тридцать пять, и теперь очень хочется наверстать, передвинуть шкаф, выбросить ту кровать.
все отдать - только что с нас взять?

я думаю о тебе, как о глупом суетном ребенке
хорошеющем и растущим день ото дня
крушащем жизни; но ни в чем тебя не виня
я хочу лишь, чтоб в твоей мелкой пустой душонке
осталось место для сломленного меня

ты - ненужный талант, свалившийся вдруг дар
клянусь, если б мог, давно бы тебя истребил
выкинул в глубокий овраг; а потом бы пару лет пил
ты - личный, заточенный под меня кошмар
мое персональное пекло, мой сайлент-хилл

но когда ты спишь, сопишь, отвернувшись к стене
твои волосы пахнут дымом, лезут в лицо
в меня словно вгрызается невидимое сверлецо
лишь бы больше никто не трогал тебя во сне
а утро не стало нашим с тобой концом

ведь эти, вокруг, толпятся, как куча мала
тянут в разные стороны, а ты и рада
ты привыкла к такому, для тебя, наверно, так надо
а я просто хочу, чтобы ты чуть-чуть подросла
поняла, где тебя ждет боль, а где - награда

а пока - я думаю о тебе, как о глупом ребенке
красивом, утомительном и развратном
любовь к тебе - в чем-то десятикратном
в чем-то, не проявляющимся на пленке
и если бы я повернул все шестеренки
то уже не смог бы
быть без тебя
обратно.

бубе позавидует любой - ей выпали такие удачные карты
что как ни крути, переплюнуть весьма непросто
буба жила в риме, насмотрелась на фонтаны и смарты
буба отлично выглядит - загорелая, среднего роста
если б танцевала - стала бы мастером спорта
если бы пела - покорила б мировые чарты

вечно юная буба была на немногих из улиц
но из окна смотрела на проходящих, бегущих, ползущих
ей знакомы тысячи интернациональных лиц
она знает все об их придуманных проблемах и сущих
она видела умирающих и растущих
полицейских, младенцев, туристов, убийц, тупиц

буба никогда не была влюблена, но ей ли не знать
что этот, с кейсом, бежит изменять в дешевом мотеле
где будут стаканы с вином и глупая барышня. и кровать
заскрипит от движений брезгливо - едва, еле-еле
словно эти двое ей до чертиков опостылели
и ей тоже противно и тоже наскучило врать

на спине у бубы - ярлык, он неявен и мал
но она делает вид, что его как бы вовсе там нет
любой бы давно забыл о нем ко всем чертям
но у бубы принципы. буба - аккуратист
если на белом листе есть пятна - он не так уж и чист
а ярлыки вешают лишь тем, у кого изъян

она лапочка, зато умееть зрить в корень и самую суть
на политику бубе плевать, и на погоду - все как и мне
мечтает завести собаку и с аквалангом нырнуть
с первой минуты знакомства мы друг другом довольны вполне
думаем и судим на одной волне
и грезим о жизни, которую нам с ней не потянуть.

господи, я обращаюсь к тебе крайне редко, так уж сложилось; да говоря откровенно, я сомневаюсь в твоем царстве как таковом. но иногда, против воли, верится что все мы - под колпаком, и управляемы каким-то привередливым чудаком, который по пять раз на дню меняет свой гнев на милость.

у меня все паршиво, господи, буду с тобой честна. флейты в моем мире словно навеки заткнулись и песен нигде не поют; дни раньше бодро бежали, а теперь монотонно идут, да и сама я все больше похожа на хладеющий труп - стала безнадежно бледна и скучна.

я, знаешь, все мучаюсь одними вопросами, ищу благодать, а ведь чертова жизнь по капле уходит в песок, я всегда думала что способна на сильный бросок, а выходит как-то нелепо, бестолково, наискосок. если б я была ценной вещью, то хотя бы кто-то купил - я готова продать.

что жаловаться - жива, здорова, под столом сидит жирный ласковый кот, но как в голове навести порядок и хоть какой-то уют, если близкие и родные все равно предают, если самые прочные крепости покидают и позорно сдают, если каждый день меня ждет персональный мой эшафот?

в минуту слабости на ум приходит крыша или, например, цианид. только это все глупости, господи, разве я настолько тупа? просто в голове, понимаешь, словно проведена черта. часть меня, кроме шуток, уже две недели почти что мертва. а может, просто умело притворилась и спит.

протяни, что ли, указывающий перст, или хоть как-нибудь дай знак, скажи что я неправа, а он - невиновен и в целом чист, что стоит взять очередной девственно белый лист, снова отодвинуть занавес и выйти из-за кулис. докажи хотя бы что все случилось не просто так!

страшно затрахало, боже мой, прости за мой дерзкий слог. может ты там сидишь на облаке, смеешься, тычешь в меня коготком. я ведь не думаю ни о молитвах, ни о прощении, ни о чем таком. просто я словно жду пустую маршрутку, а они, как назло, битком. я наверное пойду пешком - до тех пор, пока не свалюсь без ног.

ведь ты, наверное, знал, что я не побегу вспять, знал же, что у меня однажды закончится запас тепла, знал что если я не пишу пять дней - значит все, умерла, знал что проще все закрыть, чем заново все начать. знал, что я не вечная, как пирамиды или римские холмы, знал, что я скорее уеду за тридевять земель, чем промолчу; знал, что я не пойду ни к гадалке, ни к аналитику, ни к врачу; знал, что я не слышу твоих намеков, и в моем радио - лишь шумы. ты все знал - что я тебя не прощу, не проглочу твою грубость и не дам аванс, знал, что в плеере в последнее время тишина; знал, что если я не ответила - значит все, война, значит мы потеряли свой последний, отчаянный шанс. шанс на спокойствие, или если хочешь, счастливый конец, шанс на последний разговор, последнее слово, последний секс, все, милый, слышишь как щелкнул мой измучанный старый затвор, ты ведь знаешь, что больше меня не увидишь, в этом ты - спец.

и там, где мне случалось руками закрыть лицо, я не смотрела на все ошибки, измены, ложь, хотя ты мне не лгал, да что ж, где нас с тобой теперь уж поймешь, где разомкнешь замкнутое кольцо. и там, где я местами была пьяна, не отдавала себе в происходящем трезвый отчет, и поминутно билась в непробиваемый лед, была навязчива, как ненастроенная струна, моя нога болит, и я сама - больна, и черт тебя разберет, нужна я тебе или так, игра на счет, пока я рядом - нежность, ласка, почет; все до тех пор, пока не позвонит она.


посвящается К. детка, я была в твоей голове.

привет, салли, я не писал тебе долго - и вот
сорвался, как видишь, испортил уже три листа
слова все просты - но ты, моя девочка, непроста
и кто бы с тобой ни связался, тот все проклянет
ты очень мала, наивна, хрупка, чиста
словом, истинный черт

я видел тебя недавно - ты садилась в черный пассат
по-прежнему тонкая, уставшая, с завившейся копной волос
скажи мне, салли, я списан и отправлен под снос?
он больше тебя бережет. похоже, что умен и богат
каждый день отжимается и пробегает кросс
я рад за тебя...правда, рад

у меня все стабильно, салли - живу как и жил
хожу на работу, в гости, иногда уезжаю в лес
никто не заметил, салли, что я пропал, исчез
и лица на мне нет - пару месяцев как одолжил
вместо сердца - нелепая кнопка, вместо руки - протез
не жизнь, а одни коллажи

я жду перемен, салли, а получаю набор тех же слов
продолжаю семейный быт - от меня это ждут
на шее моей прочно затянут неснимаемый жгут
я потерял тебя, салли - я предвидел и был готов
только быть как раньше мне все равно не дают
сотни твоих слогов.

лёля сидит на полу и продумывает жесткий план
"завтра утром я скажу ему, чтоб он убирался вон
скажу, что мне плевать на причины не писан закон
что я его проклинаю и навеки объявляю бан
и вопрос решен"

лёля сидит на полу и ее мысли, словно ночь, черны
она как четки слова подбирает, чтоб убить наповал
"скажу ему - "ты подлый трус и постоянно врал"
и сообщу - "я уезжаю в набережные челны
через час - вокзал"

лёля знает, что в голосе ее будет лед
и никогда не сделает лёля навстречу шаг
уйдет с презрительной миной, словно он - враг
а там, кто знает, может он за лёлей пойдет
черт его разберет..

предусмотрев все детали, засыпает в миг
ей снится гром и весна, они стоят у реки
река грязна и мелка, но мысли лёли легки
она тихонько поет его любимый мотив
все забыв и простив

утром лёлю встречает дождь и гроза
она старательно вспоминает свою речь
решимость лёли остра, словно заточенный меч

и он стоит перед ней. но пленку словно мотает назад
лёля видит одно:
удивительной синевы глаза.

 

пыталась добавить диалог двух типожурналисток о поэзии, но не разобралась с лжкатом. мне конец как человеку.

 анна настолько стара, что ест лишь нежирный прозрачный суп. она прожила свою жизнь - теперь боится, что ее отберут. ее пальцы свело артритом, ее сердце стучит неспеша. анна выходит на улицу, осторожно, со страхом дыша.  память умирающей анны - как многослойный праздничный торт. она помнит как под окнами горланили песни и как стал популярен спорт. она помнит войны, обвалы на бирже, победы, запуск ракет, она помнит как в доме впервые появился электрический яркий свет. у анны двое детей, и скоро родится третий внук. тем временем анна видит все меньше, попадая в бетонный плен. тогда мир сужается до крошечной точки, а иногда исчезает совсем. и в темноте без единого проблеска света воспоминание рождает звук.

шелест скошенной июньской травы, недопитый стакан молока. анне исполнилось семнадцать лет, она румяна, хороша, тонка. анна дразнит соседа джереми, зная - джереми у нее в руках. он смотрит на нее исподлобья, злясь - и любуется в тот же миг. если б анна была хоть на метр ближе, он давно бы ее настиг. если б он был ее достоин, если б анне не нравился стив... если б не было многих других. анна задорно говорит о погоде и флиртует, веселясь от души. она слишком юна и не боится обид, эгоистична как все малыши. и если б джереми только смел, он от восторга бы ее задушил.

анна с джереми сидят на крыльце, он говорит, как заправский хвастун. джереми безумно в нее влюблен, безумно глуп и безумно юн. и все, что у джереми есть за душой - гитара из шести струн. анна думает о красавце-стиве, мечтательно смотрит вдаль. она стала старше, узнала больше и теперь горчит, как миндаль. анна слушает джереми, но не видит, ей возможно его лишь жаль. вокруг бушует безумное лето, жара отчаянно плавит сердца. если бы джереми только смел - он не ушел бы с того крыльца. если бы джереми только знал, как убрать того подлеца. если б не терял лица...

теперь, когда анна совсем стара и в одиночестве сидит за столом, она не может вспомнить, где она была, и что случилось с ними потом. и каждый раз, когда сгущается тьма, она пытается найти ответ, и каждый раз заново сходит с ума, как будто не было этих лет, как будто все случилось недавно, в обед, как будто анну минула беда. как будто тогда, на том крыльце, она ответила джереми "да".

понимаешь, мне никак тебе это не доказать. нет того документа, где написано что я есть. что я тоже имею право, да моих прав не счесть. что никто не виновен, что я - дочь, ты - мать. понимаешь, мы с тобой молчим целых пять лет, а я ведь за это время видела столько лиц, разложилась на тысячи атомов и частиц, научилась нести осознанный связный бред. у меня теперь и фигура и кое-что за душой, я одна ездила в поезде и в другую страну. только если ты вдруг промолчишь, я себя прокляну, хотя теперь-то я стала совсем большой.

понимаешь, я помню как ты учила меня плести косу, как била меня по рукам и целовала потом, как запрещала возиться с грязным чужим котом, как отгоняла от меня назойливую осу. я помню, как ты ругаешься матом и куришь, куришь по пачке в день, я помню русые волосы, вечный юмор, ярость, лень. как ты готовишь на маленькой кухне, ищешь жень-шень, как ты пакуешь вещи и добровольно уходишь в тень. я помню стопку тетрадей, красивый почерк, свои исчерканные стихи, я помню твои замашки, капризы, твои привычки, шрамы, духи.

извини меня за то, что я не удалась, за то что пошла каким-то странным своим путем, за то, что что не стала ни президентом, ни врачом, за то что не закончила институт, хотя клялась. я знаю, что я несуразна, нелепа и слегка глупа, тебе наверное нужно другое совсем дитя, ты очень хотела счастья - а получилась я, да разве я виновата, что судьба слепа. 

все, это перешло любую понятную грань
оставь ты меня в покое, прошу, перестань
начиналось отлично, но пойми, получилась дрянь
сейчас еще цело, но скоро останется рвань
и не вздумай рыдать, ань

я держусь как могу, и сохраняю приличный вид
внешне я цел. но внутри - конец, я убит
или очень болен. это не рак и не спид
даже когда я сплю, часть меня - не спит
и поверь мне, болит

ты мелкая и мифичная, как банши
с тобой хорошо и в городе, и в глуши
но я тебя очень прошу, больше мне не пиши
никакой ведь не хватит усталой моей души...

у кейт беда, ее оставил сэм. сказал на время, но кейт знает - совсем. у сэма новый и счастливый роман. ему не нужно ни разборок, ни драм. кейт давит слезы и идет к мари. кейт нужно плакать и говорить.
у мари на руке браслет. она здесь - но ее будто нет. мари за тридцать, и у нее есть час. мари вздыхает и начинает рассказ.

значит, так - говорит мари
- у меня их было примерно три. впрочем, больше, но эти - внутри
первый там до сих пор, словно врос. он как дом, что давно под снос
мне с ним жить, пока я не помру. хотя все что имею - к добру
взял, что мог, а потом - ноль. он унес с собой важный пароль
разорил меня подчистую, вхлам. хочешь адрес? я храню, я дам.

значит, так - говорит мари
- для второго я была как пари. когда выиграл, я сказала - бери
води меня теперь к врачу, приезжай, когда я захочу
терпи мою ревность и ложь. если изменю - поймешь
уйду с работы - начнешь содержать. куда же ты, милый, бежать?
так и скрылся, не использовав туз. полагаю, что он был трус.

значит, так - мари говорит
- третий до сих пор болит. все - как дышит он, как он спит
помню все, словно он со мной. словно мы, как прошлой весной
словно... впрочем, не смотря назад, скажу кратко - он был женат
уходил от нее лет пять. может, даже ушел - как знать?
я согласна даже так, как тогда. но видимо - не судьба...

а остальное, - вздыхает мари
- оно как мел: хоть возьми и сотри. все эти связи - как черви, как муравьи
ползут по мне - и избавиться лень. и если любят - то не меня, а тень
которая хочет и дом, и кредит. которая делает, что долг велит
а мне так тошно, что хоть бросайся в пруд. вот только трое внутри не дают.
ты, моя милая, не докатись, как я. живи не ради него. для себя.

----
традиционно: раньше было про джона и джейн, еще раньше - про джима и луис

мне двадцать один, и я хочу заснуть и проспать лет десять, а может пять. мне двадцать один - я знаю, где что найти, но не умею это немедленно взять. мне двадцать один, я очень устала, несу бессмыслицу и ерунду. мне двадцать один - а я ни разу не плавала ни в водоеме, ни в пруду. мне двадцать один - а ведь недавно было двенадцать, и у меня был режим и баскетбольный мяч. мне двадцать один, и что тут можно поделать - да ничего, хоть смейся, хоть плачь. мне двадцать один, а я никак не могу в один день неожиданно повзрослеть. мне двадцать один - а я так чувствую иногда, словно я старше себя на треть.

джон пригласил джейн на обед
хотя он был бедно одет, не имел выходов в свет
считал каждый медный грош, не особенно был хорош
джейн ответила джону - "что ж", джейн купила красивую брошь,
заказала новый наряд. джейн смеется и глаза горят
словно она идет на парад.

джон был робок и был несмел
на свиданье белел, потел, натворил безрассудных дел
опоздал примерно на час, упал несколько раз
джейн - несмотря на весь этот рассказ - не сводила с джона восхищенных глаз
перебирала тяжелую нитку бус, прощая джону любой конфуз
словно джон - не валет, а туз

с тех пор прошло лет пять
джейн застилает кровать, джейн ходит с детьми гулять
джейн гладит ворох белья. у джейн и джона - семья
джон теперь приятен и мил. все вершины джон покорил
знает вкус дорогих сигарет. счастливее джона - нет
джон пригласил кейт на обед...


----
сначала было про джима и луис

скажу в пробеле между тревожной осенью и беззлобной зимой, пока заварится дешевый и безвкусный чай, пока сойдутся в одной точке несколько моих параной, пока все реки не сольются в устье одного ручья, пока не расцветет сиреневый пышный цветок, пока послушно горит забытая кем-то свеча, пока еще не белили потрескавшийся потолок, пока моя мысль отчаянна и горяча.

скажу о городе, который я нашла по слогам, который крепко засел в памяти и вжился в сердечный пульс, он нежно, крепко опутал меня по руками и ногам, но этой связи пожизненной я ничуть не боюсь. там перекрестки синего цвета, с привкусом времени и разрух, и арки сплетаются в причудливый лабиринт, в подъездах много жирных котов и говорливых старух, дворы затягивают крепче, чем аптечный бинт.

наступят теплые времена я и сбегу туда, где всегда уют, куплю на шумном грязном рынке кислые огурцы, пусть эти перепады улиц меня в конечном счете убьют, но быстрый страстный прыжок смелее тихой трусцы. я буду жить под старым сырым мостом, ловить свой праздничный морской бриз, и этот город не оставит меня на потом, и этот город не превратится в минутный фарс и каприз. он лучше тысячи прочитанных книг, и вместо фильма лучше купить билет, чтобы поехать в город, который стар и тих, чтобы увидеть мир, которого здесь - нет.

почему же ничего не пишется, господи, верни мне мой нечаянный и незаслуженный дар, я согласна заново больно захлебнуться рифмами подставив и себя и других под удар. хоть на пару минут бы вскрыться горлом, как в совсем недавние, гораздо более свежие времена, господи, прости меня за мою небрежность, я была невоспитанна и дурна. я отдала бы мизинец, чтобы вернуть свою словесную милую ерунду, назначь мне место и время, господи, я брошу дом и дела и за ней приду.

я подарю деньги бедным, выброшу хлам, я прекращу материться и уйду в монастырь, я буду сутки молиться всем мне известным богам, лишь бы мне дали заполнить мой молчаливый пустырь.

Каждый день я тонкими пальцами собираю мир в небольшую уютную кучку. Все разбежится, рассыплется, если я разожму свою наглую ручку. Все мои корабли вовремя входят в свои тихие чистые гавани, все окна моих домов надежно прикрыты зелеными ставнями. На стенах висят картины без ненужных и пыльных рам. Актеры играют в театрах сатиру – я не люблю комедий и драм. Все идет по моему определенному времени, но без четкого плана и узнаваемых лиц. Каждый день я пишу любимый роман, в котором нет ни запятых, ни страниц.

 

Каждый день я тонкими пальцами собираю мир, как знакомый и изученный паззл. Мне уже не больно – почти, я привыкла – а как было раньше, кто б только знал. Мои руки испачканы в красном, я горстями черпаю сочные сладкие вишни. Я усердно строила неприступную крепость, да вот только у меня не вышло. На севере внезапно развязалась война, на юг пришли болезни и голод. Я пыталась спасти каждого жителя, каждый штат, поселок и город. Я выводила войска, утверждала законы и принимала неотложные меры. Но что я могу изменить любовью, если нет ни надежды, ни веры. Все закончилось быстро, как обычно рухнуло, гибель империи была легка. Мои земли - пустыня и засохший лес, в котором нет ни одного мотылька.  Там, где раньше была вода, теперь деревья без листьев и лед. Все, что можно сделать - научиться скользить. Перчатки, коньки - и вперед.  

 Каждый день я собираю этот мир снова. И начинаю обратный отсчет.

Пятнадцать, четырнадцать. Здравствуй, я скучала очень, ждала, хотела обнять, и взять твою руку. Тринадцать, двенадцать. Ни лишних слов ни жестов, я обещала беречь тебя и дала поруку. Одиннадцать, десять. О чем ты думаешь, что ночью снилось, крепко ли спал? Девять, восемь. Давай об этом не будем - кто больше знает, кто меньше помнит, кто сильнее устал. Семь, шесть. Подходим к концу, но я всегда на связи, так что буду как прежде ныть. Пять, четыре. Я задаю вопросы, прошу решать задачи, а тебе нечем крыть. Три, два. Сутки тянутся долго, день будет серым как весь ноябрь, а ночью стыд и тоска. Один, ноль. Спишемся, милый. Я слышу, знаю, что любишь. Пока.

Все что могу я сделать - лишь расписать тебя по буквам да поминутно. Наш дом - в чужих дворах, почасовых звонках, такси маршрутных. Нас задержали с целым мешком улик, а мы все делаем вид что ничего не знали. Наш поезд сломан, стоит в депо, и мы живем на грязном шумном вокзале. Скоро закончится наш лимит, нас выгонят как ненужных, лишних уродцев. Все что могу я сделать - повесить камень на шею и утопить все мысли в глубоком колодце. У нас есть четверть часа, чтоб все обдумать, решить и взвесить. Скажи, что ты не любишь - я все пущу по миру, по городам и весям. Я не имею доводов, причин, не знаю логики и не держу козырей. Ты только все скажи, и прекрати молчать - а я продолжу быть совсем ничьей. Я подарю тебе записи, рисунки, и перестану просить у тебя ключи. Пройдет три времени года, забудется март и июль - ты говори, не молчи. Оставайся с ней, продолжай готовить ужины, продолжай вести без меня дневник. Меня два месяца нет, и я боюсь что ты забыл и привык.

Все, что могу я сделать - прервать те самые утренние пятнадцать минут. Все, что могу я сделать - я сделаю, да только сама себя потом прокляну.

А что могло бы быть - маленькая кухня, свистящий чайник, вечно разобранная постель. Мы завели бы собаку, встретили бы новый год и звенящий апрель. И по ночам я также выходила бы на холодный тесный балкон. А ты б ругал мою глупость и берег мой глубокий тревожный сон. Моя наивная верность и мой фирменный грибной суп - ты б получил это все, если бы не был так умен и глуп. И в нашем доме не было бы ни часов, ни ненужных громоздких шкафов. Ты б получил это все, если бы был ко всему готов. И я любила бы как могла, весь свой короткий жизненный путь. Ты мог бы быть со мной. И если хочешь - будь.

*иногда между строк только пробелы.
 

на теплых пляжах загорает Лиззи, радуясь солнцу и кукольным облакам. на далеком острове сидит суровый Джо, курит и бьет в барабан. в германии нежная осень, Эльза в красном пальто играет с подругами в бридж. студент Томми теряет книги и лекции, шумит, спешит на поезд берлин-париж. яркой радостной радугой вспыхнет новый рассвет на испанской майорке. в суетливом сбивчивом ритме стучит сердце большого нью-йорка. старик Мартин ходит в центральный парк, собирать листья и кормить уток. Китти курит, ожидая звонка, и плачет несколько суток.

какой-нибудь дальневосточный российский город забылся в тяжелых снах. у Аниты - правки, верстки, тексты. и мечты о зеленых холмах.

Здесь по-прежнему пылятся мои плакаты и ненужная подставка для нот. В столе - все те же дешевые часы и исписанный старый блокнот. Потеки на стенах и залежи пыли, ворох желтых газет, чашка с остатками какой-то жидкости, обертки от любимых конфет. Коробки, наклейки, заметки, шпильки, прочий малопонятный бред, в углу хранится банка с сахаром - последние десять лет. На полу - трещины, и вмятины от дартса как следы бандитских пуль, в туалете написано "двести двадцать" и валяется сломанный руль. Все та же помятая пленка от солнца на видавшем виды окне, я и не думала здесь оставаться, но мы снова спина к спине. Разрушенный стол неустойчив и грязен, но как ни крути, он - мой. На зеркале висит розовый презерватив. Я вернулась домой.

Забираю себе прозрачный терпкий воздух, еще немного и темнеть станет совсем рано. Тогда я сварю себе запрещенный крепкий кофе и спрячусь надолго в тепло дивана. Больше никаких жарких дней, тревожных снов, вездесущей пыли, я стану взрослее и сильней, и сделаю так, чтоб меня любили. Ботиночки, курточки, уютные свитера с широким горлом и на размер больше, глинтвейном окрасятся вечера, и каждый глоток будет немного горше. Капли по подоконнику как метроном, обычная аритмия поздней осени, ноябрь гордо взойдет на трон, с глазами серыми и волосами с проседью. И каждый раз как новая жизнь, новый виток бесконечной спирали, не умеешь плавать – крепче держись, или стой на том же привычном причале. Девяносто моих долгожданных дней, дома, небо, две сигареты. Мы станем дальше, но еще родней, ведь не зря пережили смутное лето.